Последний Свободный (К истории одной Аббревиатуры) - Наталия Соколовская - Блоги - Эхо Москвы в Санкт-Петербурге

«О, великий, могучий...» Это Тургенев о русском языке. А вовсе не о том, о ком некоторые успели подумать. Вот еще цитата. «Язык, родина и вместилище красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека…» Это уже Пастернак, спустя семьдесят с чем-то лет после Тургенева. Почти сто. Такой погонный метр истории: «Столетье с лишним – не вчера…» Но об этом позже. А пока, в преддверии нового учебного года и практически не выходя за рамки школьной программы, поговорим о самодостаточном русском языке, о «звуках сладких», о том, во что они превращаются при написании – о буквах. И эти, каждая со своим именем – оказывается, тоже могучие, и тоже вместилище смысла. Стоит только вдуматься.

О. Старое название этой буквы – «ОН». Т.е., личное местоимение мужского рода. Тут без подвоха. Но еще «он» – табуированное имя «черта» (Фасмер).

Н. Старое название – «НАШ». Притяжательное местоимение. А вот с частицей «не» получается «не наш», то есть опять же «он» – «князь тьмы», «нечистая сила».

Ф. «ФЕРТ». Такая смешная буква, стоит руки в боки. Фертами раньше называли франтов. Вообще-то – «самодовольный, развязный человек» (Ожегов).

Теперь все это соединим. Аббревиатура всего-то, а как работает! Когда сочиняли ее, то, конечно, «хотели, как лучше…» Но язык не проведешь. Теперь о звуках.

«О», будучи взятым отдельно, – междометие. Выразить может, что угодно. Всю гамму чувств в зависимости от обстоятельств. А зрительно: пустота зияющая, кольцо. Змея, кусающая себя за хвост. Символ непрерывного, если угодно. (Тема эта будет продолжена чуть ниже).

«Н». Сонорный. Это когда согласный (звук) турбуленцию не вызывает в голосовом тракте. Удобный звук. Как минимум – для носоглотки.

Звук «Ф» тоже может работать междометием. Чтобы презрение выказать, или неудовольствие. Фыркнуть, то есть. Фрикативный согласный. Это когда органы речи подходят близко друг к другу. От латинского frico: тереть. И, казалось бы, при чем тут «тереть». Однако на Псковщине (землях, немало повоевавших) «тирка» означает «потасовка» (Даль). Вот великий и могучий довольно близко подвел нас к главному. К слову «фронт», которое в Аббревиатуре сей буква «ф» обозначает. И тут уж шутки в сторону.

Слово «фронт» для страны нашей сакральное. Священное слово. У латинского «sacrum», кстати, есть и значение «крестец»: та защищенная, сокрытая внутри тела опора, которая позволяет человеку держаться прямо. Если переломить крестец, человек рухнет.

Однако, и до этой сердцевины добрались политтехнологи. Ведь что еще у нас осталось заветного, если не память о войне, если не память о Победе, давшейся Великой ценой («Берегите технику, людей мы еще подвезем»), если не клич на всю истерзанную страну: «Все для фронта, все для победы!» И единственный наш действительно священный праздник, когда мы не разобщены, когда мы вместе, – это День победы.

Теперь о втором слове исследуемой Аббревиатуры. У нас ведь как: что ни большая война, то народная. Нет, конечно, и армия часть народа. Но когда вдруг оказывается, что враг у стен Кремля – наваливаемся всей страной, всем миром. Мирным населением врага забиваем, собой. А потом решаем, кто нам помог: «Остервенение народа, Барклай (Жуков?), зима иль русский бог» (Кстати, не расковыченная ли сие цитата из стихотворения князя Петра Вяземского «Русский бог»? Но тут лучше не углубляться, себе дороже).

И что же получается? По логике этой самой Аббревиатуры народ теперь сам с собой воевать должен? Нам решили устроить маленькую победоносную гражданскую войну? Кто не с Аббревиатурой, тот против нее? Так, что ли? И ради чего? Ради еще двенадцати лет вот этого самого вот?

Манипулировать сознанием так ловко, с такой поистине змеиной сноровкой проникать народу в подкорку мог, пожалуй, только один персонаж: оруэлловский Большой брат. Если, конечно, предположить, что наш тертый народ купился на «память о войне», а не «одержимый холопским недугом» целыми коллективами, имя которым Легион, рванул в зияющее О… И не известно еще, что хуже.

Кстати, о гадах. Не как о виде, а конкретно об одном, которого попирает фальконетовский Петр на Сенатской площади. Итак, Петр в образе Святого Георгия Победоносца «Россию поднял на дыбы». А гад – вот он, извивается под копытом царского коня. Зло, подлежащее, уничтожению, является точкой опоры. Такова особенность конструкции. То есть: «давить нельзя оставить». Именно так, без знака препинания. Попирать зло и одновременно опираться на него: вот феномен нашего государственного устройства. Редкой наглядности монумент. Практически «…полное изображение отечественного прогресса с непрерывно идущими гадами». Но это уже спустя без малого сто лет после создания памятника скажет Салтыков-Щедрин, имея ввиду и российскую действительность, и некоторые обстоятельства собственной биографии. И безнадежно прибавит: «Это по штату полагается».

Тему «идущих гадов», никаких уже ста лет не дожидаясь, подхватит Булгаков. В «Роковых яйцах» так и возопит: «Гады идут на Москву!» Да в переполохе нэпа никто, видно, не расслышал. А тут они и пришли, и расположились окончательно…

Но ведь всегда так хочется надеяться на лучшее! Прошло шесть лет после булгаковского вопля и почти сто лет после создания Пушкиным знаменитых строк: «В надежде славы и добра гляжу вперед я без боязни: Начало славных дел Петра мрачили мятежи и казни…» (Надежды, как водится, не оправдались). И вот свою «объяснительную записку» Пастернак начинает так: «Столетье с лишним – не вчера, А сила прежняя в соблазне В надежде славы и добра глядеть на вещи без боязни…». То есть – полное понимание близких перспектив, но по-человечески хочется надеяться на лучшее, и к тому же деваться некуда. Ровно как сейчас, когда спустя еще восемьдесят лет некто отменно бесстыжий вбрасывает ничтожную Аббревиатуру, используя понятия кодовые, ключевые, сокровенные для народного сознания и народной памяти. Это так же отвратительно, как играть на чувствах женского электората, которого в России по-прежнему большинство, и к тому же – одинокое большинство. Ведь отчего он, электорат этот, до сих пор и «коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет»? Да оттого, что мужика нормального рядом опять не случилось. А свой, если есть, придет с какой-никакой работы, да под шестую за вечер бутылку дешевого пива заснет у телевизора. А в телевизоре – он: или топлес верхом на лошади, или плывет в реке, опять же голый по пояс (стиль такой наглядный, баттерфляй называется), или в обтягивающем водолазном костюме амфоры со дна морского тягает. А много ли бабы из бесконечных российских глубинок, да и не глубинок, хорошего видели?

Пишу и себе не радуюсь. Потому что получается, как в одном рассказе: «Черт знает, что из нас делается. Огорчаемся с зависти, утешаемся ненавистью, мельчаем – хоть в микроскоп нас разглядывай! Чувствуем, что падаем, и сами над собой смеемся… Были времена хуже – подлее не бывало!» Больше ста лет прошло после написания, а как свежо звучит. Такой вот он у нас, «великий и могучий», «родина и вместилище». И выдумывать ничего не надо. Бери и цитируй. Да хоть снова из Салтыкова нашего Щедрина: «А может быть ты скажешь мне, что при таких условиях жить невозможно. “Невозможно” – это не совсем так, а что “противно” жить – это верно».

Да! Помнится, у Тургенева еще важное про язык было. Про то, что свободный он. Неужели единственный в отечестве свободный на ближайшие двенадцать лет?